Науменков Владимир Иванович. Стихотворения.

Владимир Иванович Науменков родился 1.09.1937 года в селе Кудинцево Льговского района Курской области. Закончил семь классов Льговской средней школы, ФЗО в городе Сталинске Кемеровской области, факультет журналистики Ленинградского военно-морского училища. Работал штукатуром, сотрудничал с Флотской газетой "Залп", потом в разные годы работал курьером, корреспондентом, заместителем ответственного секретаря в камчатских районных и областных газетах, на телевидении, был редактором камчатского отделения Дальиздата.
Стихотворения и поэмы писал с 60-х годов, публиковался в районной и областной периодике, в региональных и центральных изданиях. В 1980 и в 1985 годах в камчатском отделении Дальиздата выпустил книжки стихов "У этих каменных берёз" и "Птицы-зарницы".
За самостоятельность взглядов и поэтическое вольномыслие преследовался тогдашними властями. Был исключён из партии, испытывал трудности с устройством на работу и почти до конца дней находился под негласным надзором службы политического сыска.
Умер после тяжёлой болезни на Пасху 1995 года в Петропавловске-Камчатском.
Стихотворение Владимира Науменкова "Памяти отца" включено в Книгу Памяти Камчатской области, специальный экземпляр которой передан на вечное хранение в Центральный музей Великой Отечественной войны на Поклонной горе в Москве.
В Петропавловске-Камчатском проводятся ежегодные Науменковские Чтения, именем поэта названа одна из плошадей областного центра.
Публикация составлена по материалам, издания «Толока».

У ЭТИХ КАМЕННЫХ БЕРЕЗ

Я с легким сердцем улетал,
с тяжелым возвращаюсь ныне,
как будто душу промотал,
и нет теперь души в помине.

Тогда вовсю сады цвели,
цвели себе, не беспокоясь,
что будет время у земли
и наметет снегов по пояс.

И трепет вишенных садов,
и шепот яблоневых веток
был для меня ничем не нов,
как все привычное на свете.

На среднерусской полосе,
у луговых родных селений,
тогда леса звенели все,
особо - роща Соловейня.

И что с того, что рос я там,
мужал и набирался духа,
ведь звон по золотым
лесам бродил, не доходя до слуха.

Леса и все, и все - не более,
стояли, как всегда стоят.
И я не знал, что острой болью
назад потянется мой взгляд.

На дальней, на другой земле
остаться надолго придется, -
и будут звоны сниться мне,
и о лесах вдруг запоется.

В иных, заснеженных краях,
что не видали цвета яблонь,
по яблоням заплачу я
сухою и метельной рябью.

И упадут крупинки слез,
их поглотит порыв метели.
У этих каменных берез
моя душа окаменеет.

Снегами в душу пометет,
снегами белыми, тугими.
И память о садах замрет -
снега мне станут дорогими.

И будут в душу дуть и дуть
непрекращаемо жестоко,
а о садах лишь только грусть
блеснет снегами мне на сопках.

И в тех краях пройдет мой след,
оставив молодые годы,
и годы всех побед и бед
закроют снеговые горы.

А боль по золотым лесам,
а грусть по вишенной метели
здесь превратятся в чудеса
и станут песнею моею.

ПАМЯТИ ОТЦА

Он был один, лежал среди долины
Иван российский, длинный и худой,
как путь его среди окопной глины,
как капля крови на земле сырой.
Лежал Иван. Был крест из бересклета,
поставленный потом в краю другом,
в который бил осатанело гром,
не находя Иванова портрета.
Стояла наша хата ветхо-ветхо,
одежкою зеленой обрастала,
обмотками с нее свисали ветки,
и сквозь нее эпоха прорастала.
У диких трав,
у красных ягод волчьих
я был потом и видел сквозь кусты:
Ивановы отчаянные очи
горели все и не могли остыть.

СОЛОВЕЙНЯ

Опять леса разбередили душу,
орловские и курские леса
(в родных краях стоят, как чудеса),
но те леса теперь уже не слушать.

Они далеко там, за зябью лет,
Горенск, и Соловейня,и Ольшаник,
где мой зеленый, загорелый чайник
на пенье соловьев шипел в ответ.

И не было лесов... Что море? - боль,
а тундра что? - безмолвная страна...
Вдали лесов пустынность их страшна,
когда над ними купол голубой.

Так годы уходили и друзья,
они от нас навеки уплывали,
а мы другие дали открывали,
другая нас держала там земля.

И снова лес - у синих, снежных скал
березами шумит, степенный,
лишь соловьев он никогда не знал,
не ведал он чарующего пенья.

И вдруг они запели - соловьи,
в природе это, видимо, бывает,
когда былое разом оживает,
и память нам о прошлом говорит.

Передо мной леса не соловьиные,
но пели птицы, видно, до рассвета...
Среди кустов шиповника, малины
я видел будто песенное лето.

Среди берез камчатских благовейных
я все смотрел на дальние селения
и, полный неохватного смятения,
хотел услышать рощу Соловейню.

Но нет ее - идет лесоповал,
и больно, больно лиственницы падают,
но чуть слышна мне песенка запальная,
как будто соловей здесь побывал...

* * *

Моя деревня - избы да дворы,
дорога по распаханному полю,
солдатки-ветлы, сад для детворы
и выгон с подгоревшей муравою.

Да силуэт далекий ветряка, -
чем старше он, тем крылья тяжелее,
и детства незабвенная река
у леса - голубое ожерелье.

Как раньше было, так и до сих пор, -
пробеганное, узнанное нами;
все, как всегда - покоен тут простор,
промерянный саженями-столбами.

Светло все так под синей высотой,
повисли птахи песнею в пареньи,
и сад налит тяжелой красотой -
готовы груша с яблоком к паденью.

Но как убрать из памяти очей
перед лицом таких простых понятий -
у речки ряд обугленных печей
и труб над ними каменных распятий?!

ПИСЬМО

Не донесут натруженные
руки
меня в тот край окаменелых
сплавов,
к моей зиме, завьюженной
по-русски,
к земле колымской и
к восходам русым,
к тебе, к тебе, о мама,
мама,
мама!
Пусть долг почетен,
матросский долг нелегкий,
и дикой красоты мне
здесь хватает...
(Здесь дышат лодки сквозь
стальные легкие,
выбрасывая белые фонтаны.
А над землей, березами
и травами -
снега на каменных бокалах.
Их вечный блеск
одно лишь солнце трогает,
лучи купая в кратерах
вулканов.
На пиках скал оранжевою
шалью
горит закат и догореть
не может,
как не растопит солнце
снежных шапок
и не расколет море их
подножии)...
Но по ночам, когда ветра
не воют,
когда волна целует скалы
нежно,
твой голос, мама, все плывет
над морем, над тишиной восточных
побережий.
Возникнешь ты среди
колымских далей,
у той земли, где судьбы
обрывались,
где жизнь моя была тобой
подарена,
и ты, меня рассветом умывая,
глаза на мир огромный
открывала.
Придет рассвет.
Видение растает.
И я сожму натруженные
руки,
чтобы хранить не Колыму,
не Сталина,
а землю ту,
завьюженную, русскую.
С геологами, рудниками
стылыми, с поселками суровых
поселенцев,
ту землю милую, а вовсе
непостылую,
что ты согрела материнским
сердцем!

Голосов еще нет