Маслов Евгений Кириллович. Из дневника председателя колхоза.

ДНЕВНИК
1952 год

14. Э-э-х, как широко расплескался Сейм! От Сугрова до Городенска, от Льгова до Угон и дальше, ну, настоящее море. Только Березник темнеет островком. А левее, из-за горы, показалось солнце, второе выползло из-под горы и заплескалось, заплавилось в воде.
Тихо, тепло, хорошо. Снег полностью сошел. От земли этакий припарочек бархатисто-голубоватым дымком, а местами испарина на пашне, как пролитое молоко.
Готовим семена к севу - протравливаем, яровизируем. Вчера сфотографировали передовиков первой бригады для колхозной Доски почета.
Весна, весна... не добрая ты нынче. Зима была капризная, а ты еще капризней: то дождь нудный, стылый, то ветер холодный северный. Рвемся в поле, а работать не можем. 15 апреля первая бригада выехала на прибивку зяби, сделали 9 гектаров, отставили: почва мажется. 20-го бригада бросила все тягло на зябь. Асташов Николай на «универсале» выехал культивировать. Но дождь с самого утра, мелкий, нудный, потом сильнее и вдруг пустился, как из ведра. А мы сеялку только наладили на пшеницу. Оставили все. Пока бежали до будки, измокли.
- Ничяго, - говорит дед Микиян, - мокрое высохнет, а пшеничка будет хорошая. Как говорится, весною сей в грязь, будешь князь, а осенью хоть в золу, да в пору.
Прискакали к будке на лошадях парни, прибежали девушки - комсомолия. Мокрые, смеются, шутят, А Микиян подбадривает:
- Крепись, ребяты, не раскисай! Дождь — это благодать. Весенний день — год кормит.
22-го развернулись вовсю. Зябь прибили на всех 700 гектарах. Сеем яровую пшеницу, ячмень, закладываем опыты (для себя). Пшеницу «Мелянопус» на 2,5 гектара посеяли сухими семенами, на 53-х — яровизированными. 17 гектаров ячменя по свеклянищу посеяли под культивацию, а 22 по весновспашке. Посмотрим каковы результаты будут.
Посевные дела идут нормально. Работают все 4 трактора - два «У-2», ХТЗ и НАТИ. Николай Асташов с девушками Верой Федорищевой и Аней Гоготовой сеют с темна до темна. Егор Кривоносов - помощник бригадира тракторной бригады - деловой товарищ. Целыми днями находится в поле, то у одного трактора, то у другого, то проверяет, то быстро устраняет неисправности.
К 30 апреля закончили ранние зерновые, а к 6 мая посеяли сахарную свеклу.

28. Креплюсь, подбадриваю себя: «Ничего - главное, не падать духом». Хожу среди колхозников с видимостью, словно бы меня так, малость пожурили. А в глубине души какой-то свинцовый сгусток.
Сено стоит в копнах, а часть лежит в рядках измоченное дождем, пожелтевшее. Домой увозить не разрешаю, потому что мне запрещено ею выдавать. Идут дожди. У колхозников растет недовольство.
План хлебопоставок выполнили. Сдаем натурплату за работы МТС. С тока только что уехал уполномоченный Кияшев и тут же прикатил Шкетов, со мной почти не разговаривает, пытается заигрывать с колхозниками. То пройдется между ворохами, то остановится у сортировки и похваливает:
- Ну, молодцы вы, товарищи сугровцы, молодцы. План выполнили, на красную доску занесем вас. А теперь еще немножко надо сдать... Как вы, товарищи? Я думаю, не против, а?
Колхозники молчат.
- Ну как вы смотрите, а?
Мужчины пожимают плечами, женщины - кто кулак к губам подставил, кто руки под передник спрятал — стоят, приникли.
- Да вы б нам хоть малость окрепнуть дали, - отозвался Иван Алексеевич. - Центнеров двести, конешно, можно району пожертвовать...
- Двести!.. Какой ты скупой, товарищ. Как твоя фамилия? «Пожертвовать». Что это значит?!..

- А сколько б вы хотели, товарищ Шкетов? - выступает вперед Турнов.
- Ну сколько... - остыл Шкетов. - Вот маленковцы две тысячи, решили сдать, ну, а вы хотя бы полторы.
- Нет, полторы не потянем...
- Не можем столько!..
- Опять весь хлеб забираете...
- Тихо, тихо, товарищи! - поднял руки Шкетов. — Район, товарищи, не должен оставаться в долгу. Надо выручать район! А крикунов... Мы призовем к порядку...
Колхозники приутихли. Шкетов подошел к вороху пшеницы, зачерпнул и дрожащими руками стал пересыпать ее. За спиной молчали колхозники.
Я достал записную книжку, выкладываю сделанные мною расчеты, доказывая, что, если мы полторы тысячи сдадим дополнительно, то колхозники снова на трудодни ничего не получат.
- Надо бы учесть положение колхоза, как бывшего отстающего и пересмотреть разверстку дополнительной хлебосдачи, - говорю Шкетову.
- Ты мне этим брось заниматься! — резко обрывает он и, отходя от колхозников, увлекает за собой меня. — Вот оно! Вот оно, откуда все ваши гнилые настроения...
На току заглох мотор. Колхозники подхватили на плечи вилы, грабли и повалили прочь с тока.
- Молотите! Забирайте все! Мы не хозяева! - швырнул на ток пустые мешки заведующий током Иван Скобликов.
- Это что же, саботаж?! — круто заломив локти, подступился ко мне Шкетов.
- Сено не дали, вон погноили!.. Хлеб отбираете... - Не отступал от Шкетова Турнов.
- Гражданин, как ваша фамилия? - сдернул с ручки наконечник Шкетов.
- У нас фамилий, вон, целый колхоз! - Всех записывайте!
Из-за скирда верхом на коне показался Меркулов. Смекнув в чем дело, он рысью метнулся за удалявшимися колхозниками и вскоре вернул их на ток. Бледный, рассвирепевший Шкетов кисло сквасив губы, помотал мне пальцем и укатил. За машиной по извилинам полевой дороги парусом неслась пыль, подгоняемая попутным ветром.

***
Вечером телефонограмма. К 9-и утра вызывают...
Лег поздно, встал рано. Рано вспорхнуло августовское солнце. На травах росы нет - будет дождь, пожалуй.
Подкачиваю колесо велосипеда. Жена смотрит молча, прискорбно.
- Ну, езжай, да приезжай...
Тяжело подниматься по глухим ступенькам в кабинет, на который когда-то смотрел с уважительным трепетом.
Захожу в приемную. Тихо, прохладно. В просторное окно краешком заглядывает солнышко. Сажусь, жду, рассматриваю гармонику своих рыжих брезентовых сапог.
- Ваша фамилия Маспов? — спрашивает новая секретарша.
Киваю головой.
Шумно поскрипывая кожей, стуча каблуками, в кабинет проходят предрика, уполминзаг с папкой — полный, как позавяз набитый мешок, за ними хрундуча костылями, какой-то хмурый, одноногий незнакомец...
Зазвонил телефон. Девушка подняла трубку, взглянула на меня своими миловидными глазками, тихо сказала: «Заходите».
Члены бюро в свежем, утреннем настроении, чему-то оживленно посмеиваются. Здороваюсь — не замечают. Присаживаюсь на стул у окна, дежурный инструктор подносит стул к
торцу стола и показывает пальцем — «садись». Сажусь. Слева и справа члены бюро, напротив меня за поперечным сто¬лом секретарь застыл в выжидательной позе, рядом с ним одноногий. Он не сидит, а полулежит, навалясь тучной грудью на край стола и, положив подбородок на скрюченные кулаки, испытующим взглядом сверлит меня... И началось!..
- Вот, посмотрите на него, - обращается Барановский к одноногому.
Тот, словно пробуя силу руки, опираясь на высокий костыль, молча трясет солидным подбородком.
За спиной у Барановского огромный портрет мудрого из мудрейших, умного и прозорливого отца, учителя, вождя...
Докладывает Шкетов. На нем белый выстиранный китель, сиреневая косоворотка. Начинает с азов, говорит о том, о чем уже не один раз сказано-пересказано. Говорит о молоке, о наемных строителях-шабашниках, о сене... и еще, и еще, черт знает о чем. С одобрительной приятцей, в такт ему, как старая лошадь в жару, кивает Чухремов. Секретарь просит короче.
- Нет, не позволю, не позволю скрывать, Анатолий Петрович! Вот в присутствии уполномоченного обкома партии товарища Лаева докладываю: Маслов учинил саботаж на хлебозаготовках. Явный саботаж! Видите ли, ему личные интересы дороже государственных!..
- Вы неправду говорите, - бросаю я.
- Вот-вот, - нетерпеливо ерзает на стуле Чухремов, - он всегда такой.
- Это же нахал, нахал!.. Форменным образом! - в унисон твердит Шкетов. - Хлеба в колхозе горы, а он жмется. Кулацкие замашки... Типичный кулак! Ну поймите же, члены бюро, ему говорю, что надо сдавать сверх плана, а он мне бумажку подносит, вы понимаете, бумажку! Видите ли расчет сделал... Умница нашелся! У нас прорыв!.. Прорыв!!! А он...
Кисло сдвинув губы, горестно смотрит на меня редактор газеты, изумленно пялит глаза представитель транспорта, решительно глядит начальник МГБ. Около часа идет проработка. И я опять, как полмесяца назад, бессмысленно ковыряю красное полотно стола, то грустно улыбаюсь, то поднимаю глаза, хочу говорить, но говорить не дают, прошу слово, как коммунист - внимания не обращают. Молотят в семь цепов. И все норовят в один сноп. Уж так бьют, так бьют, аж волосы стерней топорщатся. Порой приглаживаю их ладонью для приличия. Я уже не слушаю и не понимаю кто, что говорит, а только смотрю на огромный портрет Сталина и думаю: «Напишу... ему напишу». Вдруг, как мокрым веником по глазам, как осенним холодом в душу:
- Есть предложение исключить из членов партии и передать... следственным органам. Пусть займутся...
В зале потемнело. Секретарь, одноногий представитель обкома и другие члены бюро обратились к окнам... Пожилой, дряхлеющий редактор взялся рукой за плешивый затылок, Барановский схватил телефонную трубку: «Алло, глубинку мне...» Кто-то сказал: «Все!.
Я вышел из райкома. На черном густодымчатом горизонте суетились раскаты грома, ломаясь и прыгая, скользя и ползая рождались молнии. Фиолетово-черная туча с несколькими белесыми пролысинами медленно надвигалась на город.
Доковыляв на велосипеде до Льгова первого, перейдя че¬рез железнодорожные мосты, по узкой тропинке у полотна направился в колхоз. Туча гремела, грохотала, словно десятки бомб падали и зарывались в землю. Налетел шквал. Ветер судорожно рванул придорожные кусты посадки и холодными каплями дождя ударил по вздыбленной серозеленой листве деревьев. Через минуту с шумом и громом обрушился ливень, по траве и дорожкам запрыгали белые, как крупная соль, градины.
Я затащил велосипед в гущу придорожной посадки и спря¬тался под низкой разлапистой кроной молодою дуба. Мокрые волосы спадали на лоб, рубашка и брюки прилипли к телу. Сижу на корточках, как обреченный.
Обидно. До боли обидно. Кипят мысли, как смола в котле... Небо бомбит землю. В мою лощину устремились потоки грязной, пенистой воды. Перебираюсь в другое место. Становится холодновато, а дождь все льет и льет, теперь уже не ливень, но ровный и частый. К мокрому пиджаку и брюкам прилипла паутина, которой так много в зарослевой глуши посадки. Пробую освободиться, не получается: на пиджаке сниму - к штанам липнет...
Выбрался из посадки. Дождь с новой силой припустил. Ну и пусть... Пусть обмывает всю грязь, всю паутину... Струи катятся по лицу, по рукам. Я веду велосипед по чисто вымытой траве, а в душе и в мыслях напористо вяжутся грустные строки стихов.

Ваша оценка: Нет Средняя: 10 (2 голоса)