Ковалёв Дмитрий Михайлович Стихотворения

Известный поэт – лирик. Прошёл Великую Отечественную на Северном флоте. Начиная с 1945 года часто и подолгу бывал на родине своей жены во Льгове, где подружился с В.Овечкиным и Е.Масловым. Во многих стихах явственны льговские приметы. Здесь родились три его сына, один из которых, средний ― Серёжа умер в младенчестве. Об этом стихотворение «Был ли ты маленький мой…». Другие стихотворения можно найти на сайте http://kovalevdmitrij.narod.ru/index.html
Смотри также статью в Википедии http://ru.wikipedia.org/wiki/Ковалёв,_Дмитрий_Михайлович

* * *

Памяти Сережи.

Был ли ты, маленький мой, и где ты?
И почему не простился со мной?
И неужели все песенки спеты,
Что спать не давали порою ночной?
Все-то я вижу, когда вечереет:
Как ты один за оградою той,
Где только ржавые звезды чернеют
Над бугорками с травою густой.
Как там, в нескорбной, в нездешней сторонке?
Что не являешься долго во сне?..
Жмутся к теплу матерей головенки.
Ночь надвигается. Холодно мне.
Не по-былому я радуюсь маю,
Видя сирени тяжелую прядь.
Не на словах я теперь понимаю:
Что это—сына вот так потерять...

ЛУЖОК НАД СЕЙМОМ

Крылышками хрустя,
Стрекозы летят.
Пыль пламенеет,
Клубясь над колесами,
Над подсолнухами,
Над колосьями,
Над выводками утят,
Над сенами запахшими,
Над мычанием стад,
Над белесыми
Зарозовелыми плесами,
Над клекотами аистят.
Луж в колеях серебрятся изломы
Расплющенных золотинок соломы.
Длинношеих гусят
Гусыни ведут с гусаками.
Стали коровьи лепешки
На солнце за день кизяками.
После ночного дождя,
О навоз не успев почерниться,
Приподымает веснушчатой щечкой
Кизяк печерица.
Выше обрыва
Каемка сухих камышин
От разлива.
Солнечным ливнем отвесным
Плакучая светится ива.
А в омутке
На листе сердцевидном
Приманкой воронам —
Кувшинка
Яйцом, чуть надкушенным,
Всмятку варенным.
И колебаний свеченье —
Как взгляд твой теплеющий
Карий.
Дыма сининка
С приятной горчинкою гари...
Не отравили б,
Не в меру стараясь
Для общего блага,
Шибко о будущем бдя,
Не пустили бы прахом.
Внукам бы
Эта закатная тихость,
Пахучая влага,
Эта укромность для мыслей
С вселенским размахом.

* * *
Заядлым удильщикам, сынам Мише и Жене

Косой мысок и дубнячок на взгорке.
За рогозою быстрина светла.
Какие ж там ходили красноперки!
Закинуть не успеешь — повела,
На тиховодье шевелились листья.
Лишь притаись — удилище в дугу.
Одна другой, хитрюги, золотистей.
А сибили — что косы на лугу.
И не заметили, ловя с рассвета,
Как потемнела к вечеру река,
Как стало замолаживать и где-то
Сверкать и погромыхивать слегка...
Упала капля ледяная. Мошки
Вдруг сникли. Полыхнуло у леска...
И крупный дождь—как пуговки гармошки:
Залопотал,
Запрыгал,
Заплескал.
Шалаш набили сеном до макушки.
Шумела ночь, от молнии бела.
Но хорошо, что, хоть пали из пушки,
Команда босоногая спала,
Вдыхали сушь покоса... А снаружи
Как будто бы разверзлась высота...
А утром:
Колеи — сплошные лужи.
Земля черна, как никогда, сыта.
Мы, как по небу, ехали в телеге —
И синяя гроза под колесом.
Боялся с тучи оступиться Пегий.
А самому меньшому—снился сом.

* * *

Белесый луг с травою по колени.
И грозовая темень мокрых туч.
И лишь один охотник в отдаленье
Все ходит, ходит, ходит
У размытых круч.
Все вьется, вьется
Мокрая, как вьюн, собака,
Все льнет к набрякшим островкам осок
А за притихшею водой из мрака
Дуга чуть проступает.
И скрипит, скрипит, скрипит песок...
И гуси тянутся — как что-то увидали.
И телки за жердями не жуют.
Все смотрят, смотрят, смотрят...
И примолкли дали.
Но медлит настороженный уют,
Как будто век и не было иного,
И словно бы впервой глазам ласкать
Все и знакомо так, и все так ново:
И зелень радуги над зеленью леска,
И пестрый чернозем от белой птицы,
И стойло,
Пахнущее кизяком и молоком,
И пес,
Что близится чуть не ползком,
И ствол прищуренный,
Что вот-вот задымится.

* * *
Марии Михайловне Рязанцевой,
звеньевой из села Большие Угоны.

Так лунно,
Как в юности ранней когда-то.
От месяца свет на столе синеватый.
Глаза оживают в сиянии света
Не верится, что фотография это.
Давно извещенье о нем пожелтело,
Лишь светлое чувство свежо неизменно.
Еще хороша она, смуглая, в белом.
Явись он — казалась бы прежней, наверно.
Но только б не прежние руки сжимал он:
В ладонях неженски упрямая сила.
Хлеба —
От рожденья таких не бывало —
Земля не сама по себе уродила.
И в доме почетный украсили угол
Сухие колосья и алое знамя.
Открытки и письма лежат ворохами:
Ей пишут теперь отовсюду,
Как другу.
Ей завтра быть первой в веселом народе,
На свадьбе, как в поле, увлечь за собою.
В звене ее лучшая замуж выходит,—
Счастливую пару поздравить с любовью,
Шутить,
Заводить патефон, как бывало,
В любимой им песне звенеть запевалой,
Как будто он здесь
И за нею одною
Влюбленно следит
И гордится женою.

АВТОБУС

Автобус шел по белым селам,
По вечереющим полям,
Совсем неслышный,
Невесомый,
На взгорках стеклами пылал.
Сенцом притрушенные свежим
Мостки,
И скрипнуть не успев,
Скрывались.
И упруго нежил
Свежак,
Звенящий нараспев.
И пролетая,
На откосы
Шум еле слышимый мели
Велосипеды, как стрекозы,
И мотоциклы, как шмели.
Покрышки стертые
В овражках
Чернели в нескольких шагах,
Как стоптанные лапти
Раньше
На бесконечных большаках.
Во всю размашку рук спешили
Ряды столбов через страну...
И жалко было безмашинных,
Как безлошадных в старину.


ПОХОРОНЫ ИНВАЛИДА

Не спешат, как в столице,
Не гонко...
Все покойника знают окрест.
Впереди, перед гробом, иконка,
Позади, за родными,— оркестр.
В этот зной эту лютую пытку
Продлевают. И зной — тоже лют.
Грузовик лишь везет пирамидку.
Гроб несут.
И повысыпал люд.
Рушники по плечам, и, качаясь,
Тяжелющий, на них он плывет.
И заходится кто-то, кончаясь.
И толпа чуть ступает вразброд.
И несут, тоже свято, медали...
Перекресток...
Невмочь тишина...
Снова трубы, сверкнув, зарыдали.
Снова, вздрогнув, забилась жена.
Он, покойный, хоть был однорукий,
Не послабил семейных удил.
Был управнее многих в округе.
Ни себя, ни ее не щадил.
Что посеял, собрал что со всеми —
То со всеми, был вынужден, крал.
Сдав сполна, одолжали на семя.
Дважды засухой климат карал...
Как от нервов расходятся раны —
Матерился, картежничал, пил...
От жены не укрыться в бурьяны.
Приведет—не жалеючи бил.
Больше всех измывался над нею,
Что была ближе всех и вдали...
Потому ей, наверно, больнее —
Часто млела, под ручки вели...
Самогоном помянут.
На смену,
На тока —
Всем в ночную самим...
И забудут его постепенно.
Помнить ей, что намучилась с ним. ...
Сколько ж эта земля,
С сорняками,
Что живучи,
И с дрожью хлебов,
Что так квелы,
Их брала веками...
Горевать оставалась любовь.

ЖЕЛТЫЙ ПОЛДЕНЬ

Колосьев жар,
И до чего ж тяжел ты!
Вял травостой,
Кузнечики легки.
И в те желтки цветов,
Что бледно-желты,
Оранжевые вкраплены желтки.
Желтющи густо и темно,
Как соты,
Подсолнухи,
Овсов сыпучий зной
Желтеет.
Там, где сполоты осоты,
Бок тыквы светит яркой желтизной.
Дух восковой.
И бледный блеск соломенный.
Янтарно-черный мотылек—сучком.
Да старый дуб вдали,
Грозою сломанный,
Да облачко на бугорке ничком.
Вода и та с желтинкой.
От бессилия
Белесоватая стоит
В кругах.
Кувшинок огоньки.
Стрекозы синие
Качаются на сизых тростниках.
Так вот какой он, полдень, —
Как початок,
Как полный рот зубов, смеясь, слепит.
На нем еще восхода отпечаток.
В тени
Луны зеленоватость спит.

* * *

Зеркально-черные и как в пыли
Носы жуков у душной конопли.
Соломенное солнце.
Ясли.
Прясла.
А в озерке синё
И ясно-ясно.
А лягушня —
Смешные лилипуты —
Оранжевые брюшки их
Надуты.
Вся певчая орава не видна.
И только кумканье
В просветах дна.
А гуси —
Величавее балета.
Плывут —
И чуть заметна в струйках дрожь.
Смотри хоть без конца
И без билета!
А уплывут —
Не отбивай ладош...
Пьют,
Как поют
Цыплята-непоседы.
Утенок тянет клювик восковой.
Забавный уголок
В убранстве лета,
Какой улыбчивый,
Какой ты свой!

* * *

Лицо холодит, словно речка.
Межа с васильками в траве.
Гудящая улеем гречка.
Ровец в комариной молве,
Да теньканье пташки невидной,
Да тень от скирды на жнивье...
И в этом вся мудрость, как видно,
И вся бесконечность ее.

Ваша оценка: Нет Средняя: 10 (2 голоса)