Гадицкий Александр Андреевич Серебряная картина (Из воспоминаний детства)

Серебряная картина

(Из воспоминаний детства)

Бывал я в Коробкино дважды, приблизительно в 1925-м и 1928-м годах. В Коробкино была «пустынь» - часть существа бабушкиного, частью же нашего существа, увы, не ставшая.
Бабушка моя Зеновея Ивановна говорила: "поеду в пустынь". За несколько дней оповещалось знакомым, подыскивались попутчицы и "компаньонки", принимались в Коробкино и в пустынь письма, поклоны, поздравления, поминовения, дары, пожертвования и прочие передачи.

Нанятый возчик накануне с вечера ставил воз и лошадь в нашем дворе: укладывались, увязывались, примерялись, примащивались. Выезжали первым ранним рассветом, когда еще едва серо. По городу вниз ехали по Дворянской (теперь ул. Советская), Медленно ехали по немощенной части, тихо - чтоб не будить людей.

Полагаю, на Страстной неделе была та моя, первая, поездка. Подъезжали к реке: серое небо как бы засеребрилось, вроде бы замерцало (так впечатлилось). У середины моста то ли остановились, то ли замедлили ход, возможно, я задремал и, очнувшись, поглядел вправо. Вдруг открылся вид: Сейм, лес, даль и небо - все серебряное! Картина, отлитая из серебра! Тишина, безветрие, тончай шее - вселенское! - благоухание весны, восходящей оживающим лесом, в чистейшем воздухе над чистейшей рекой, самой по себе всегда ароматной.

То сейчас словами выразить тщусь, а тогда глядел во все глаза, рот открывши, выражая восторг, показывая рукой, как бы дотягиваясь к картине, желая прикоснуться.
Чего ты? -спросила бабушка.
Во-о-н!...
Цаплю увидел, - сказал возчик. - Но-о, поехали.

Картина красоты, более не повторившейся... благовеличества, словами не выразимого...

Уже взрослому мне думалось: то был миг вкоренения Истины в душу младенческую, отблеск отьятого Богом рая... и красотою мира познается Бог...

Годом раньше помню много людей на этом же мосту. Смотрели на ледоход. Его ожидали, за рекой следили. Помню слова в доме: "днями пойдет", "в Деревеньки не ходят", "ломается", "ночью пошел"... Ледоход тогда был, представляю, не только зре­лищем, но не менее, как неким языческим знамением, роднящим люд городской с рекою живой, весною живой... (Ледоход - праздник почему- то преимущественно мужской. Женщин на мосту почти не вспоминается: и за последующие годы, и на других реках).

Я на руках у дяди Вани. Интересно смотреть: крыги идут и крыжата идут, и все - под мост. На встречной, правой стороне большинство "болельщиков", а на левой - только ребятишки, старающиеся сбросить что-нибудь на льдину, выходящую из-под моста.

Интересно было смотреть на этот праздник-суету, а не потрясло, лишь в памяти осталось. А серебряной картины никогда больше не явилось!... Иногда душевной памятью беспричинно, восходит перводанный младенцу восторг, жизнь единящий; дни и года, суету и дела, мир и любовь, вражду и войну, дурносмехи юнцовские и старческий сердцем плач - в молитву конечную: слава Богу за все!

В пустыни была церковь. Запомнилось множество горящих свечей, золотые кивоты икон, спины и платки молящихся. Бабушка привела меня на всенощную, где-то пристроила поспать, а к наступлению минуты Воскресения Христова разбудила и подняла повыше, и кто- то из мужиков бабушке помогал.

Жили мы в узкой келье. Стены из толстых, ровных, не тесанных, округлых стволов дерев, покрашенных, как шоколад. Дверь с широкой стороны и рядом большая икона над аналоем; напротив - деревянная, некрашеная широкая кровать с огромными подушками; в ногах окно - видны огромные ели на фоне серого неба.

Был я субъектом капризным, требовал менять лампадки перед иконой: то - синюю, то - красную, то понравилась ярко-зеленая. И меняли. Не отшлепали, как то бы следовало в наше нервное время, даже в свят- день.

На выезде из пустыни - округлая площадка, от нее начало дороги, она, как и площадка, обсажена елями. Как у бабушки в большой комнате, только без игрушек.

А почему на елках нет игрушек? - спросил я бабушку.

Провожавшая нас тетя, которая меняла лампадку у иконы, сказала:

Игрушки на этих елках бывают зимой. Приезжай на Рождество.

Но на Рождество в пустынь после бабушка не ездила. И я бы не поехал - дома было хорошо и весело. Приходило много детей, почему-то все больше девочек, мне не знакомых. В бабушкиной комнате умещались елка и большой стол со всякими угощениями и для нас, и для взрослых: и вазы, и тарелки, и бутылки, и рюмки, и блюда, и крынки, и для всех огромный "золотой и поющий» самовар – с утра до ночи. Расходились, а то и разъезжались гости, уносился в кухню самовар, убирали со стола, обо мне забывали. А мне не хотелось уходить, смотрел на елку, трогал игрушки, не беспокоил бабушку и тетю, но приходила мама и уносила спать.

Зажженная множеством разноцветньгх свечей аж до потолка, елка красовалась мыслимыми и немыслимыми ныне игрушками; под елкой - дед Мороз со Снегурочкой и мой конь-качалка из крепкого дерева, обтянутого шкурой натуральной, жеребячьей – кой - где побитой молью. Возраста он был, думаю, не менее, как в четверть века: вроде бы еще дяде Ване его покупали. Из множества игрушек серебристые из картона тонкого (тех еще времен) тиснения, от времени потускневшие...

В первый мой приезд в пустынь угощали папушниками - сдобным печеньем вроде кекса, но без слоев, на меду - просил еще. Во второй приезд опять угощали папушниками, но на патоке с сахарного завода. И это все что помню от второго приезда. Через 4 года мы уже не во Льгове, и Льгов нам только снится.
Таким далось мне Коробкино, благословенное Богом, поруганное, смею думать, людьми...

Александр Гадицкий

Ваша оценка: Нет Средняя: 7 (3 голоса)